Каждую субботу он по два часа стоял перед зеркалом, добиваясь во внешности эффекта небрежности.

Он показал ей, что такое правда, и теперь она знала, какая все это ужасная, мерзкая ложь.

Наконец-то – мечта, а не просто лето, наконец-то дожили до края света – не конца – только края, где солнце пашет – за троих – и дурачится, или даже – говорит, что все в мире еще, покуда, остается необъяснимым чудом – и за всеми глазами – моря и небо, и на каждой ладони – страна, где не был – с перекрестками, где облака по встречке, и погоды там лучше и мысли легче и поменьше соли и ветры – тише, там живут слоны, барсуки и мыши.

В общем, это, благо, уже не лето – а мечта! – карету тебе, карету!

Одним медали,

другим – не дали,

а нам – в неведомые дали.

И ты ездишь в свой прошлый город 2 раза в год, потому что любимых женщин – наперечет – и они возвращают тебя за пределы линий, и они, приезжая, несут за собою ливни, и ты смотришь на них, и думаешь – что за черт! – и уже не от солнца до боли печет плечо.
Если сядут напротив – нет никого любимей.

alessandrite

ahogo

Вы обе играете на скрипке, знаете?

Болеть – это когда слово "блять" вырывается с жутким хрипом.

Два бомжа на Кузнецком Мосту, один из которых говорит второму: "А жизнь-то продолжается!"

Бомж, заходящий в метро в вагон поезда, достающий из-за пазухи книгу Фаины Раневской "Судьба-шлюха" и принимающийся её читать.

Идем с московской Эм. по бульварному кольцу, заговорили об Илье Трушевском.

- Из него художник, - говорит Эм., - как из меня.. не знаю..

- Толстая девочка? – быстро предполагаю я, глядя на её совершенную худобу.

- Нет. – говорит Эм. - Это дает некую надежду.

На Яузском бульваре проходим с Эм. мимо компании молодых людей. Один ясноокий мальчик остальным: "Только там неясность какая-то.. В первой части он разъебошился о землю".

- Сухой корм, пожалуйста, - говорю на автомате в магазине, покупая растворимую лапшу в пакетике.

Пиздец заходит в гости как герой – ну что, родная, я всецело твой, вот моя кофта на предмет поплакать – не осуждай, что я в тебе сижу, что я тобой как сыном дорожу, что я веду внутри по ребрам лапой – я не уйду, куда бы ты не шла, я стану за одно с тобой дышать, я в выходной тебя представлю маме, я приведу сюда своих друзей, я покажу внутри тебя музей, где твой портрет повешен в черной раме – я ничего не думаю прощать, я нарисую в паспорте печать и мы родим с тобою 8 деток – я покажу тебе какая ты и ты свихнешься с этой пустоты – а если доживешь опять до лета – я понаставлю в комнате зеркал, не забывался дабы мой оскал – ты не умеешь жить и мне спокойно – все чего хочешь будет вечно так, чтоб ты не усомнилась, что мудак и чтобы больно-больно-больно-больно.

Вот здесь я чуть-чуть почитаю.

Приходите, если вдруг.
 

Как под крышкою forte-piano – так и под обложкой альбома – только пара минут, где мы были пьяны от того, что уже никогда не окажемся дома – потому, что уже 2о лет мы в каком-то другом – без названия – месте смеемся и пляшем – я дивлюсь тем, что кто-то из местных, повернувшись ко мне, произносит – Наташа. Как под крышкой рояля, где всем молоткам уготована только одна неизменная участь – подчиниться тому, кто войдет в этот зал и начнет его мучить – нажимая на мертвое "до" самой первой октавы немыслимо долго – под обложкой альбома, вот так, не добраться до мамы, ни до – разумеется – дома.

Там у меня – верх,

там у меня – вдох,

там у меня – смех,

там у меня – Бог.

Суббота – день для идиотов, любимый всеми нами день – да канет в лету поебень, да будет радость обормотам.

Весна наступает на город, как девочка лет 6ти, давай с тобой будем купаться в беспечности – давай, чтобы больше никто нас не обижал, давай соберем из кубиков дирижабль и в нем улетим от каких-нибудь мудаков, давай, если этот мир навсегда таков – оставим ему его, а себе другой – придумаем, так чтобы синий и голубой, и так, чтобы все вопросы – ладонями на песке, и чтобы туда без спроса пускали таких же всех, и мы чтобы там – две девочки лет 6ти, которым не нужно быть взрослыми, и вообще – расти.

Не слишком ухоженного вида женщина с ребенком, достающая из мусорки на Сенной совсем свежую желтую хризантему, упакованную в целлофан.

В доме закончилась еда – это когда из вкусного – только лук, который можно пожарить.

Это весна и не надо сна, солнце нас тянет, как рыб – блесна, оно скоро темное время суток сделает белым, чтобы рассудок стало терять на порядок проще, скоро все зеленью прополощут ветки деревьев – пространство пыли превращая в лучшее место в мире.

Я вижу идеальный мир будущего – ты нажимаешь кнопочку "это спам!", и отправитель письма получает пулю в затылок.