И если пойти той улицей – точно придешь сюда – где окна тобой любимы и провода, где Микки за рамой не складывает ушей, где в коробке лежит 5 черных карандашей – где солнце все время – и, изредка – облака, где в старом канале ночами течет река, и ты отражаешься – девочкой на мосту – где на каждой крыше выцветший старый стул – был оставлен, как будто кто-то кого-то ждет – и если пойти той улицей – он придет.

- Папа, - говорю, - как там у вас в Москве? Все нормально?
- Водометы уже ставят, - говорит папа, - все нормально.

Пармиджано реджано на тарелке лежит - ароматное жало, там же спело бежит
по бокалу - сухое, по руке - чепуха, и немеет глухое слово 'вечер', греха
- не тая ни секунды, и ползут по Москве ароматы тархуна, обвивая
браслет - ваших тонких запястий, охуительных лет..

Господи, сколько не настоящего, сколько мне здесь уродом моим корячиться – уже 27, может быть 25, пока я не стала спать. Господи, мне 27, может быть 25, я не люблю никого, поэтому нечем меня обнять. Чем там любить себя, не на кого пенять, что говорить, или же уповать, если забрали ленточку – на неуёмность сетовать, - я тут живу маленькой хризантемочкой, охуевая от идиотизма этого. Сплю, как мудак, 27е лето, может быть, 25е. Господи, распечатай мне – что-нибудь для души. Слова у тебя – хуйня, да больно буковки хороши.

Было туманно,
стихи - не очень,
сильно хотелось
в Париж и Сочи.
Лыбился город -
дома, машины,
и мы - охуенны,
непогрешимы.

- Болеть - говорит К., - неудобно. Потому что когда хочешь лежа выпить чаю, он проливается мимо рта тебе на горло. К. делает паузу.
- А еще, - скорбно произносит К., - слезы затекают в уши.


p.s.: эта К., это уже та самая К.

К. рассказала, что из-за того, что даже тонкий бюстгальтер ни в каком случае не скрывает её соски, на прошлой работе её нежно называли стеклорезом.